Терем в Асташово: судьба русского деревянного зодчества

Слово «терем» пришло в русский язык из греческого τέρεμνον — «кров», «жилище», — и на протяжении столетий обозначало верхний, парадный этаж богатого дома: светлое помещение под самой кровлей, отведённое женской половине семьи или устроенное для приёма гостей. К XVII веку это слово уже прочно закрепилось за конкретной архитектурной формой — достаточно вспомнить Теремной дворец Московского Кремля, надстроенный в 1635–1636 годах артелью зодчих во главе с Баженом Огурцовым для царя Михаила Фёдоровича. А через два с половиной века то же самое слово, тот же самый образ — ярусный, резной, увенчанный башенкой сруб — неожиданно всплыл не в столице и не в дворянской усадьбе, а в глухом лесу Чухломского уезда Костромской губернии, в доме, который построил себе разбогатевший крестьянин-отходник. Терем в Асташово — редкий случай, когда можно проследить всю траекторию архитектурной формы: от царских палат через академические альбомы «русского стиля» до топора деревенского плотника, а затем — через полвека запустения — до методичной, почти хирургической реставрации силами частных энтузиастов.

История этого дома интересна ещё и потому, что она документирована избыточно подробно для рядового памятника провинциального деревянного зодчества: сохранились архивные сведения о владельце, фотофиксация довоенного и советского периодов, подробные отчёты реставраторов 2010-х годов с точным описанием методик. Это позволяет говорить не только о судьбе конкретного здания, но и о более широком и тревожном сюжете — о состоянии деревянного зодчества Русского Севера в целом, где счастливый исход, подобный асташовскому, скорее исключение, чем правило.

Теремной дворец Кремля — сооружение своего времени: невысокий, ярусный, с золочёной кровлей «в шахмат» и характерными наличниками-«гребешками», он был жилой частью царского дворцового комплекса и одним из немногих образцов допетровской светской архитектуры такого масштаба, дошедших до наших дней в относительной сохранности. Именно этот памятник, наряду с церковным зодчеством Русского Севера, стал одним из главных источников для архитекторов «русского стиля» второй половины XIX века, искавших национальную альтернативу господствовавшему классицизму и эклектике западноевропейского образца.

Уменьшительная форма «теремок», закрепившаяся в разговорном употреблении за постройками вроде асташовской, важна не меньше самого корня: она указывает на игровой, почти сказочный регистр восприятия таких домов уже современниками — постройка воспринималась не как утилитарное жильё, а как нарочитое зрелище, архитектурный аттракцион, рассчитанный на эффект удивления у случайного зрителя. Тот же эффект, только в исполнении профессиональных архитекторов, работал двумя десятилетиями раньше в подмосковном Абрамцеве, где резной домик-беседка «Избушка на курьих ножках» служил ровно той же цели — материализовать фольклорный образ в дереве. Разница в том, что абрамцевская избушка была садовой игрушкой для детей художественной элиты, тогда как асташовский терем — постоянным жилым домом, в котором тот же образ обслуживал не досуг, а статус.

Экономический механизм, сделавший возможным появление построек вроде асташовского терема, назывался отходничеством — временным уходом государственных или оброчных крестьян на заработки в город при сохранении формальной приписки к деревенской общине. Костромская и соседние с ней губернии были одним из главных поставщиков отходников в Санкт-Петербург, где крестьяне из этих мест традиционно нанимались в строительные артели — плотниками, штукатурами, малярами, паркетчиками. Это ремесло было устроено почти цехово: артели формировались по земляческому принципу, старшие мастера обучали младших, а заработанные в столице деньги — иногда весьма значительные — свозились обратно в деревню, где на них ставили новые избы, заводили торговлю или, как в случае с Асташовом и соседним Погорелово, строили дома, демонстративно превосходящие всё, что было в округе.

Масштаб явления не стоит недооценивать: по оценкам историков крестьянского хозяйства, в первой половине XIX века отходными промыслами в России было охвачено порядка миллиона сельских жителей, а к отдельным десятилетиям XVIII века доля отходников в некоторых губерниях доходила до 15–20 процентов сельского населения. Плотники, штукатуры и маляры составляли в этом потоке заметную профессиональную группу, и костромские уезды — Чухломской, Кологривский, Солигаличский — были в их числе одними из самых заметных поставщиков строительных кадров для обеих столиц.

Мартьян Сазонов, крестьянин деревни Асташово, был именно таким отходником: разбогатев на строительных заработках в столице, он в 1895–1897 годах возвёл на месте прежней усадьбы новый дом — тот самый терем, который сегодня считается одним из самых полных и красноречивых памятников этого социального типа построек. В деревне Погорелово того же Чухломского уезда схожую по логике, но иную по деталям постройку в 1903 году поставил другой отходник, Иван Иванович Поляшов, — человек с собственной пилорамой, занимавшийся в том числе ремонтными работами в Зимнем дворце в Петербурге. Оба дома — не заимствование чужой моды, а прямое высказывание разбогатевшего простолюдина на языке, до того зарезервированном за дворянской усадьбой и городским особняком.

Дом Сазонова — двухэтажный сруб из елового леса с надстроенным третьим ярусом, включающим открытые балконы и летние комнаты; в плане это вольная интерпретация традиционных «палат» применительно к масштабу и амбициям одной крестьянской семьи. Юго-западный угол здания увенчан высокой гранёной башней, а сложная кровля с мезонинными окнами и коньковыми надстройками рассчитана на то, чтобы быть видимой издалека, — терем стоял и стоит на лесной опушке, и эффект внезапного появления резного силуэта среди елей был, судя по всему, частью замысла, а не случайностью.

Ключевой вопрос в истории таких построек — откуда именно крестьянский плотник брал образцы для резьбы и общей композиции фасада, если сам он никогда не проектировал зданий по правилам академической архитектуры. Ответ известен и хорошо документирован в истории «русского стиля»: с 1870-х годов в России широко разошлись печатные альбомы, среди которых особой популярностью пользовались «Мотивы русской архитектуры» — периодическое издание с проектами дач, теремов и построек в неорусском вкусе, выходившее с участием архитектора Ивана Павловича Ропета, того самого зодчего, что несколькими годами раньше построил знаменитую баню-теремок в мамонтовском Абрамцеве. Такие альбомы расходились по всей стране и использовались не только профессиональными строителями, но и артельными плотниками как прямой источник орнаментальных мотивов — резных подзоров, наличников, «гребешков» на коньке крыши. То, что в Абрамцеве было программным художественным жестом кружка профессиональных живописцев, в Асташове стало элементом ремесленного репертуара — переведённое из мастерской в артель, из имения в деревню.

Фасадный декор дома сочетает мотивы, которые в академической историографии принято относить к разным пластам «русского стиля»: пропильная и накладная резьба с растительными и геометрическими орнаментами соседствует с элементами, явно заимствованными из классицистического репертуара, — раковинными картушами, триглифами, метопами, — что выдаёт эклектичную, лишённую строгой стилистической дисциплины природу подобной постройки. Внутри сохранились и были воссозданы при реставрации кафельные печи, дощатые полы и роспись «под мрамор» — приём, типичный для провинциального жилья состоятельных недворянских сословий второй половины XIX века, стремившегося воспроизвести приметы столичного интерьера доступными средствами.

После революции дом не был заброшен сразу — само по себе крепкое и просторное здание оказалось слишком удобным, чтобы его снести или бросить. Начиная с 1942 года терем использовался как административный и культурный центр колхоза: на втором этаже разместились почта, медицинский пункт и сельская администрация, на первом — клуб с библиотекой. Этот советский период, довольно долгий — порядка трёх десятилетий, — фактически продлил жизнь зданию: постоянная эксплуатация, пусть и без надлежащего ухода за резным убранством, спасла терем от быстрого разрушения, которому подвергаются брошенные деревянные постройки без отопления и присмотра. Отток жителей и закрытие сельской инфраструктуры в 1960–1970-х годах оставили дом без функции, и к концу советского периода он простоял заброшенным уже около четверти века, подвергаясь разграблению и обычному для таких случаев медленному гниению венцов сруба.

Сопоставление судеб двух чухломских теремов — асташовского и погореловского — особенно поучительно, потому что показывает: угроза утраты одинаково нависала над обоими, но пути спасения оказались диаметрально разными. Дом Поляшова в Погорелово в 1972 году приобрёл художник-нонконформист Анатолий Жигалов, который с тех пор поддерживает постройку в частном порядке, минимальными средствами и без масштабной научной реставрации, ограничивая доступ посетителей и, по собственным словам, «отбиваясь от наступающего леса». Асташовский терем пошёл по другому пути — пути тотальной, дорогостоящей и методологически задокументированной реставрации, обернувшейся созданием гостиницы-музея. Ни один из этих путей не является безусловно правильным: минимальное вмешательство Жигалова сохраняет подлинность в её наименее отредактированном виде, но оставляет здание уязвимым перед медленным разрушением; тотальная реставрация Асташова спасает форму и делает памятник доступным широкой публике, но неизбежно заменяет значительную долю подлинного материала новым.

Московские предприниматели Андрей Павличенков и Ольга Головичер обнаружили заброшенный терем в конце 2000-х годов, пользуясь справочником памятников архитектуры, — сюжет, типичный для нового поколения частных реставрационных инициатив в России, где отправной точкой служит не государственная программа, а личный интерес состоятельных людей к конкретному зданию. Первое посещение относится к 2006 году, за ним последовали волонтёрские субботники 2009–2010 годов, в ходе которых расчищали территорию и разбирали аварийную угловую башню, а в 2011 году был выбран главный реставратор проекта — Александр Владимирович Попов, специалист, посвятивший изучению памятников старого русского деревянного зодчества без малого пятьдесят лет, лауреат Государственной премии 1991 года в области архитектуры и основатель реставрационного центра в Кириллове Вологодской области, где современные плотники обучаются техникам допетровского и имперского времени на практике, а не по чертежам.

Методологическая позиция Попова принципиальна и открыто декларируется им самим: деревянная архитектура, по его убеждению, неотделима от ремесла, которым она создана, — использование бензопилы и других современных инструментов разрушает именно ту рукотворную фактуру, которая отличает памятник архитектуры от новодела, имитирующего его силуэт. В случае с Асташовом эта позиция была реализована буквально: в 2012 году сруб полностью разобрали, каждое бревно промаркировали жестяными крышками от консервных банок — недорогой, но надёжный способ идентификации при полной переборке — и перевезли на реставрационную базу в Кириллов, где велась разборка, обработка и, где это было возможно, повторное использование материала.

По итогам обследования пришедшими в негодность оказались около сорока процентов брёвен сруба — их заменили сосновой древесиной, обработанной вручную, теми же приёмами, что применялись в конце XIX века; оставшиеся шестьдесят процентов исторического материала были сохранены и возвращены на прежние места при последующей сборке. Собранный заново сруб установили на историческом месте в 2013–2015 годах, после чего последовали ещё несколько лет отделочных и интерьерных работ.

Важной частью методики было и обучение современных мастеров навыкам, которые к XXI веку в промышленном плотницком деле практически вышли из употребления: рубка без гвоздей, соединения «в лапу» и «в чашу», ручная теска бревна топором вместо распиловки, дающая иную, менее пористую и потому более устойчивую к влаге поверхность среза. Кирилловский центр Попова в этом смысле выполнял двойную функцию — не только реставрационной мастерской для конкретного объекта, но и своего рода живой школой, где ремесленное знание передавалось от мастера к подмастерью почти так же, как это происходило в плотницких артелях отходников полутора веками ранее.

Отдельного внимания заслуживают частные эпизоды реставрации, в которых воспроизведение утраченного превращалось в самостоятельное исследовательское предприятие. Утраченные и обветшавшие резные детали фасада — а таких, по оценке реставраторов, набралось около шести тысяч — воссоздавались по сохранившимся архивным фотографиям и по образцам уцелевших фрагментов. Обойный декор нескольких комнат восстанавливали британские специалисты по историческим обоям, разработавшие на основе сохранившихся клочков рисунок, получивший впоследствии собственное имя — «асташовский дамаск». Печные изразцы одной из комнат петербургские керамисты воссоздавали больше полутора лет, имея в своём распоряжении единственный уцелевший фрагмент оригинальной плитки, — случай, который сам по себе неплохо иллюстрирует разницу между реставрацией как копированием и реставрацией как реконструкцией по крупице подлинника.

Открывшийся в 2018 году после без малого десятилетия работ терем сегодня функционирует как гостиница с шестью номерами и музейной экспозицией крестьянского быта — модель, которую сами владельцы называют «живым музеем»: посетитель не просто осматривает экспонаты за стеклом, а живёт внутри отреставрированного здания. Проект получил премию ARCHIWOOD в категории объектов деревянной архитектуры и был включён журналом Forbes в список «новых чудес России»; в число значимых наград вошла и российская премия «Хранители наследия», отмечающая частные инициативы по сохранению культурного достояния. При этом инвесторы прямо признают, что итоговые затраты на проект оказались сопоставимы со стоимостью загородного дома в наиболее дорогих районах Подмосковья, — обстоятельство, честно объясняющее, почему подобные истории спасения остаются редкостью, а не образцом, легко тиражируемым для тысяч похожих заброшенных построек.

Асташовский сюжет обманчиво оптимистичен, если рассматривать его в отрыве от общего состояния деревянного зодчества Русского Севера. Волонтёрский проект «Общее дело», проводивший системный мониторинг деревянных построек в нескольких регионах, зафиксировал катастрофическое сокращение их числа за период с 1917 по 2019 год: в Республике Коми — с 93 до 38 сохранившихся построек, в Карелии — с 238 до 58, в Вологодской области — с 294 до 69, в Архангельской — с 614 до 225. Из того, что уцелело к 2019 году, чуть менее половины оценивалось как находящееся в аварийном состоянии, с прогнозируемым сроком разрушения от двух до десяти лет, ещё около десятой части — как полностью руинированное.

Причины утрат распределены между несколькими факторами: пожарами — нередко от случайного возгорания или удара молнии в никем не охраняемое здание, — обычным для бесхозного дерева гниением венцов, обрушением кровель после схода снега, отсутствием системного государственного финансирования консервационных работ. По оценке специалистов, участвовавших в подобном мониторинге, при сохранении текущих темпов утрат значительная часть деревянного наследия Русского Севера рискует исчезнуть в течение ближайших десятилетий. На этом фоне частная реставрационная инициатива вроде асташовской — при всей уникальности результата — не может считаться системным решением проблемы: это скорее демонстрация того, что задача в принципе решаема при достаточных ресурсах, чем модель, применимая к тысячам объектов одновременно.

Показателен в этом отношении и статус самого дома Поляшова в Погорелово, о котором шла речь выше: в отличие от Асташова, он не получил научной реставрации и держится исключительно на личном упорстве одного владельца — случай, который наглядно демонстрирует, что судьба конкретного памятника в современной России чаще определяется случайностью частной инициативы, чем системной охранной политикой. Между двумя крайностями — полной утратой безымянной избы где-нибудь под Каргополем и образцовой реставрацией асташовского терема — лежит основной массив построек, для которых ни один из этих сценариев пока не наступил, и именно их судьба остаётся главным открытым вопросом всей истории.

Материалы о тереме в Асташово, как и в случае с большинством подобных «историй спасения», распадаются на две неравные части: подробно задокументированный процесс реставрации 2011–2018 годов, зафиксированный самими участниками проекта, — и более рыхлый, местами противоречивый корпус сведений о дореволюционной истории дома. Точная стоимость реставрации нигде не раскрывается в виде конкретной суммы, а лишь описывается сравнительно — как затраты, сопоставимые с покупкой загородного дома в престижном Подмосковье; отдельные технические детали конструкции, встречающиеся в популярных пересказах — вроде экстраординарной длины конькового бруса, — не находят подтверждения в нескольких независимых источниках и должны восприниматься с осторожностью до появления инженерной документации в открытом доступе. Это не повод сомневаться в подлинности самого памятника, но повод не пересказывать туристический миф как задокументированный факт там, где источники расходятся или просто молчат.

Сюжет асташовского терема интересен банной культуре не метафорически, а вполне буквально. Историческая усадьба Сазонова, судя по всему, не включала в себя парадной бани — по крайней мере, ни один из доступных источников её не упоминает в числе построек комплекса; но современный отель на территории терема такую баню предлагает своим гостям как часть программы отдыха, восстанавливая тем самым связь между усадебной постройкой и банной традицией уже не по историческому документу, а по логике самого места — лесной глуши, что исторически была немыслима без бани как обязательного элемента крестьянского и усадебного хозяйства.

Показательно и то, что реставраторы, восстанавливая терем, сознательно выбрали не музеефикацию в стерильном смысле слова — не превращение дома в экспозицию за красными ленточками, — а возвращение ему функции жилого и гостевого пространства, той самой, ради которой Сазонов его и строил. Это решение возвращает нас к вопросу, поднятому ранее в связи с абрамцевским и талашкинским опытом: подлинная сохранность культурного объекта редко достигается его консервацией в неприкосновенном виде — куда чаще она достигается тем, что объект продолжает исполнять свою изначальную функцию, пусть и в изменившемся историческом контексте.

В этом смысле терем в Асташово завершает тот же сюжет, что был начат десятилетиями раньше в Абрамцеве и Талашкине: попытку среднего сословия — сперва художественной интеллигенции, затем разбогатевшего крестьянства — присвоить и переосмыслить архитектурный язык, прежде принадлежавший исключительно двору и дворянству. Ропетовский альбом, разошедшийся по стране как модный каталог, стал тем самым техническим средством, которое позволило этому языку дойти до костромской деревни и там укорениться настолько прочно, что даже полвека советского запустения не смогли его стереть — а нашедшиеся полвека спустя энтузиасты сумели вернуть дому не только форму, но и функцию: не музей за стеклом, а обитаемый дом, в котором, как и полтора века назад, есть баня.