Марциальные воды: как Пётр I придумал русский курорт

Первый российский курорт был учреждён не как гигиеническая мера и не как ответ на прошение врачей, а после того, как царь лично, на протяжении почти двадцати лет, объехал минеральные воды половины Европы и составил о них собственное мнение. К моменту, когда в олонецких лесах забил из-под мха ржавый ключ, Пётр I успел попробовать воды Бадена, Карлсбада, Пирмонта, Ахена и — с особым усердием — бельгийского городка Спа, давшего европейским языкам само слово «спа». Указ 1719 года об «Марциальных водах» в Карелии стоит поэтому читать не как акт заботы о подданных сам по себе, а как перенос на русскую почву личного, выстраданного собственным желудком и подагрой опыта тридцатилетнего курортного туризма одного конкретного человека.

История получилась плотной и хорошо документированной: сохранился указ, сохранились путевые записи, сохранилась переписка врачей, сохранилась даже шутливая должностная инструкция, которую царь составил для отдыхающих на водах. Это позволяет проследить сюжет не общими словами о «петровских реформах», а по датам, именам и цифрам — вплоть до того, сколько стаканов воды в день предписывали врачи и сколько выпивал сам пациент.

Рубрика этого текста — «Русский дух», а не «Культура купания», и это разграничение здесь принципиально: речь пойдёт не о технике парения или устройстве бань как таковых, а о характере одного конкретного человека, для которого водолечение оказалось таким же полем личного эксперимента и демонстрации воли, как кораблестроение, токарное дело или отливка пушек.

В начале 1714 года рабочий Кончезерского медеплавильного и железоделательного завода Иван Ребоев (по некоторым источникам — Рябоев), измученный болезнью, набрёл на Равболотье на ржавый от железа родник и, по преданию, пошёл на поправку, начав пить из него воду. О находке он сообщил заводскому управляющему Вольфу Мартину Циммерману, а тот — руководителю олонецких заводов Виллиму (Георгу Вильгельму) де Геннину, который и довёл сведения о ключе до царя. Далее события развивались с бюрократической обстоятельностью, необычной для истории со случайным лесным родником: в конце 1717 года на источник были направлены лейб-медик Петра Роберт Арескин и придворный врач Лаврентий Блюментрост — изучить лечебные свойства воды на месте, а не поверить работнику на слово. Сам Ребоев был не вольным ремесленником, а рабочим казённого завода — то есть находка, определившая судьбу первого русского курорта, была сделана человеком из той самой подневольной рабочей массы, трудом которой в те же годы строились олонецкие пушечные и якорные производства для Северной войны.

У Блюментроста в этой истории была и собственная, куда более долгая карьера впереди: в 1714 году он вернулся в Россию и поступил на придворную службу, а после смерти Арескина в 1719 году занял место главного лейб-медика; в 1725 году, уже при Екатерине I, именно Блюментрост стал первым президентом только что созданной Академии наук — то есть врач, изучавший лесной родник на Равболотье, довёл до конца ещё один петровский замысел, куда более масштабный, чем один курорт.

К моменту олонецкой находки царь уже располагал собственным курортным стажем: он лечился на водах Бадена в 1698 году, Карлсбада в 1712-м, Пирмонта в 1716-м, а в 1717 году — в течение одной большой европейской поездки — в бельгийском Спа и немецком Ахене. То есть модель «государь лично апробирует лечебную воду и переносит понравившееся домой» складывалась не одномоментно, а на протяжении почти двух десятилетий, параллельно военным кампаниям Северной войны и дипломатическим миссиям.

Визит в Спа — самый детально задокументированный эпизод этого курортного маршрута. Царь прибыл в соседний Льеж 29 июня 1717 года, откуда переехал на воды; поводом стало общее истощение организма от «многочисленных приёмов и эксцессов» и неожиданные боли в ногах и животе, а рекомендацию лечиться на бельгийских водах дал именно личный медик Арескин. Источник Жеронстер, к которому царь прописал себе процедуры, врачи предписывали пить по три стакана в день; по свидетельствам современников, Пётр выпивал двадцать, а то и тридцать стаканов, закусывая местными вишнями и фигами и, вопреки всем рекомендациям, налегая на жирную пищу — губернатор Льежа де ла Нэ вспоминал, что царский стол был настолько жирным, что «всевозможные блюда просто катались по нему».

Свободное от процедур время царь проводил отнюдь не по этикету: гулял почти каждый день без охраны, рыбачил на речке Вездр самодельной удочкой (пойманную рыбу неизменно отпускал), заходил на местные фермы знакомиться с крестьянами, наблюдал за работой мастеров, расписывавших знаменитые спаские шкатулки «жолите де Спа», и коротал вечера за шахматами. Знать герцогства с любопытством наблюдала за гостем — барон Пёльниц позже вспоминал, что «местный народ ещё не видел столь могущественного гостя»; философ Анри де Сен-Симон отмечал, что придворная роскошь, замеченная царём в этих краях, «премного его удивила». Источник в Спа с тех пор носит имя «Pouhon Pierre-le-Grand» («Ключ Петра Великого»), а в 1856 году рядом с ним установили бюст царя — почесть, которую бельгийский курортный городок оказывает единственному русскому монарху в числе своих постоянных достопримечательностей.

Вернувшись в Россию в 1718 году, царь распорядился системно искать подобные источники внутри страны — то есть требование от иностранного медика Шуберта найти отечественный аналог бельгийских и немецких вод появилось уже после того, как о ржавом ключе на Равболотье было доложено ко двору. Формально это два параллельных, а не последовательных сюжета — стихийное открытие 1714 года и осознанный государственный запрос 1718-го, — которые сошлись в одной точке лишь потому, что подходящий источник в олонецких лесах уже существовал.

20 (31 по новому стилю) марта 1719 года Пётр подписал указ «О приискании в Олонецком уезде минеральных вод» — документ, который принято считать точкой основания первого курорта России.

Химический анализ воды провёл именно Блюментрост, и он же дал источнику имя «марциальный» — в честь Марса, античного бога войны, которому приписывалось покровительство железу; современный анализ показывает содержание активного железа от 16 до 133 миллиграммов на литр при температуре воды около 5°C и pH около 6,5 — цифры, вполне сопоставимые с показателями других известных железистых источников Европы того времени.

У истории с находкой есть несколько мест, где источники расходятся, и добросовестное изложение обязано это отметить, а не сглаживать ради красивого сюжета. Само имя первооткрывателя в разных текстах пишут то «Ребоев», то «Рябоев» — расхождение, типичное для документов петровской эпохи с ещё не устоявшейся орфографией фамилий работных людей. Дата обследования источника врачами также плавает: часть источников относит визит Арескина и Блюментроста к концу 1717 года, то есть ещё до итогового указа 1719-го и почти сразу после возвращения царя из поездки в Спа и Ахен, — но сам указ 1718 года, адресованный доктору Шуберту, по формулировке выглядит как поручение искать воды заново, а не как констатация уже найденного и обследованного источника. Наиболее вероятное объяснение — сложное, ступенчатое движение информации внутри петровской бюрократии: рабочий доложил управляющему в 1714 году, управляющий — Геннину, Геннин — в столицу, но окончательное решение и формальное поручение врачам могло откладываться на годы, пока не совпало по времени с личным впечатлением царя от европейских вод.

Пётр приезжал на Марциальные воды четырежды, и от каждого визита осталась своя подробность, выходящая за рамки собственно лечения. В первый приезд, с 19 января по 3 марта 1719 года (на самих водах — с 28 января по 16 февраля), царя сопровождали Екатерина Алексеевна, царица Прасковья Фёдоровна и придворные шуты; 15 февраля 1719 года он лично присутствовал при отливке чугунной пушки на олонецких заводах. Во второй приезд, в марте 1720 года, царь собственноручно выковал полосу железа с памятной надписью о проделанной работе — жест, характерный для человека, воспринимавшего физический труд как часть, а не отступление от монаршего статуса.

Третий визит, в феврале–марте 1722 года, был отмечен трагическим происшествием: приглашённый ко двору шут Степан Вытащи упал с лестницы, 23 февраля ему сделали операцию, а 26 февраля он умер; в этот же приезд на водах работал придворный живописец Иван Никитин, предположительно писавший тогда портрет царя. Четвёртый, последний визит — с 16 февраля по середину марта 1724 года, менее чем за год до смерти Петра, — совпал с присутствием на водах механика и токаря Андрея Нартова: именно тогда царь закончил вытачивать из слоновой кости паникадило «на семь рожков» для местной церкви, завершив работу 15 марта 1724 года, а заодно обсуждал с Василием Татищевым будущее олонецких и уральских заводов и подписал указы, ограничивавшие переселение старообрядцев на Урал.

В этой хронологии заметна общая черта всех четырёх визитов: ни один из них не был отдыхом в чистом виде. Царь совмещал курс минеральной воды с отливкой пушки, ковкой железа, токарным ремеслом, приёмом художника, административными совещаниями об уральской металлургии и подписанием репрессивных указов против старообрядцев — то есть Марциальные воды с самого начала функционировали не как место отдыха от государственных дел, а как одна из многих точек, откуда эти дела продолжали вестись, просто в окружении минерального источника вместо кремлёвских палат.

Для распорядка жизни на водах царь составил документ с намеренно казённо-игривым названием — «Должность маршала над собранием лечащихся при водах марциальных», — предписывавший обязательный подъём по сигналу дежурных «будильщиков», питьё воды из источника в строго определённом порядке, запрет отлучаться из общего зала более чем на полтора часа и особый сигнал к общему столу. Есть в этом документе и забота о мелочах курортного быта: проверка того, что у отдыхающих в достатке свечи и курительные трубки. Собственный распорядок царя был не менее методичен: он отдыхал два-четыре дня на Петровском заводе, затем принимал лекарство и уезжал непосредственно на источник для процедур.

В 1721 году на курорте освятили церковь Апостола Петра — небольшое деревянное здание, построенное под руководством того самого Геннина, который первым сообщил царю об источнике. Местные жители прозвали её «иностранкой»: стрельчатые окна и высокий шпиль, несвойственные православному деревянному зодчеству, выдают в архитекторе человека, воспитанного скорее на протестантских образцах Северной Европы, чем на новгородско-московской традиции, хотя по легенде проект приписывают самому Петру. Внутри сохранились чугунные печи 1721 года в форме античных ваз, резной иконостас XVIII века, вышитое покрывало работы Екатерины Алексеевны — и то самое паникадило из слоновой кости на семь рожков, выточенное царём собственноручно в 1724 году с помощью Андрея Нартова; впоследствии наиболее ценные предметы из церкви передали в собрание Эрмитажа.

Небольшой размер здания не должен вводить в заблуждение относительно его значения: для петровского времени сельская приходская церковь с шатровым завершением западноевропейского образца была почти манифестом того же типа, что и голландское платье царя или бритые лица приближённых, — демонстративным разрывом с привычной архитектурной нормой в пользу образца, увиденного во время заграничных поездок. Причт при церкви был невелик и первое время фактически обслуживал не постоянный приход, а сезонный поток лечащихся придворных, что для православного храма того времени было скорее исключением, чем правилом.

Увлечение царя лечебными водами не стоит принимать за некий последовательный государственный культ гигиены: тот же Пётр в 1704 году ввёл в России специальный налог на бани — с купцов и «думных людей» взимали по три рубля в год, с рядовых дворян и разночинцев — по рублю, с крестьян — по пятнадцать копеек, вне зависимости от того, как часто те действительно мылись. Введён налог был не из заботы о банном деле, а из острой нехватки средств на финансирование Северной войны — то есть баня в фискальном смысле интересовала государство ровно в той же логике, что и знаменитый налог на бороды, введённый указом от 5 сентября 1698 года: дворяне и чиновники платили за право носить бороду 600 рублей в год, купцы — 100, посадские люди — 60, ямщики и слуги — 30, а крестьяне — по копейке при каждом въезде в город. Ставки бородового налога были на порядки выше банного, но принцип — тот же: не запрет и не поощрение конкретной практики, а монетизация привычки, от которой подданные всё равно не откажутся, кто бы что ни говорил о европейском платье или гигиене.

Соединение этих двух фактов — личного культа лечебной воды и обложения налогом обычной бани — методологически поучительно: было бы неточно описывать петровскую эпоху как время, когда государство продуманно и последовательно продвигало водное оздоровление населения. Куда честнее сказать, что у Петра сосуществовали два по видимости похожих, но по сути разных отношения к воде: личный, почти автобиографический интерес к минеральным водам как модному европейскому лечению для себя и своего окружения — и сугубо утилитарный, фискальный взгляд на баню как на статью дохода казны.

Называть Марциальные воды «первой русской гидротерапией» — расхожая, но не вполне точная формула, которую стоит честно уточнить. Систематическая водолечебная система, которую сегодня и называют словом «гидротерапия» в узком смысле — курсы холодных обливаний, компрессов и ванн по строгому протоколу, — оформилась как медицинское направление лишь столетие спустя: Винценц Присниц начал лечить пациентов холодной водой в Австрийской Силезии с 1810-х годов и получил официальное разрешение на устройство водолечебницы в 1838 году, а систему довёл до массовой известности баварский священник Себастьян Кнейпп уже во второй половине XIX века. То, чем занимались на Марциальных водах при Петре, правильнее называть бальнеологией в её раннем, барочном изводе — питьевым курсом минеральной воды по рецепту придворного медика, без единой связной теории физиологического действия холода на организм, которую позже разработают Присниц и его последователи.

Это не умаляет значения олонецкого эксперимента — как государственный, институционально оформленный курорт с указом, штатом врачей и утверждённым распорядком дня он действительно старше сопоставимых европейских учреждений массового типа, — но исторически честнее говорить о Петре как об основателе русской курортной бальнеологии, а не гидротерапии в современном терминологическом смысле; смешение этих понятий — типичный случай ретроспективного присвоения более позднего научного термина более раннему и по существу иному явлению.

После смерти Петра в январе 1725 года интерес двора к олонецкому курорту быстро угас: императрица Елизавета Петровна, в отличие от отца, водами почти не интересовалась, а в 1757 году распорядилась построить рядом купоросный (медносерный) завод, стоки которого загрязнили тот самый источник, который когда-то поразил лейб-медиков царя чистотой состава. Петровские курортные постройки к этому времени обветшали и в основном разрушились; на протяжении почти всего XIX века источником пользовались практически исключительно местные жители для самолечения, без какого-либо официального медицинского надзора. Планомерное восстановление курорта началось только в 1958 году, а в феврале 1964-го на этом месте открыли всесоюзный бальнеологический санаторий — то есть между последним визитом Петра и возобновлением регулярного лечения на тех же водах прошло без малого два с половиной столетия.

Ирония купоросного завода 1757 года стоит того, чтобы задержаться на ней отдельно: единственный источник, обнаруженный и подтверждённый как лечебный лично лейб-медиками царя, спустя три десятилетия после его смерти оказался буквально засорён промышленным предприятием того же профиля, что и завод, на котором больной Иван Ребоев когда-то нашёл этот источник. Российская империя в лице Елизаветы Петровны, иначе говоря, не столько забыла об отцовском курорте, сколько принесла его в жертву той же металлургической логике, которая привела к его открытию, — сюжет, слишком стройный для случайности и слишком нелепый, чтобы быть намеренным планом.

Марциальные воды и русская банная традиция редко упоминаются в одном тексте, и это по-своему справедливо: перед нами два параллельных, а не последовательных явления. Народная баня на Руси существовала за много веков до всякого Петра, была бесплатной, повсеместной и не нуждалась ни в указе, ни в штате придворных медиков, ни в бюрократическом распорядке дня; Марциальные воды, напротив, — образцовый пример импортированной, элитарной, административно организованной практики, скопированной с конкретных европейских образцов и первое время доступной по сути только двору и приближённым. Тот факт, что один и тот же царь одновременно строил дорогой курорт по бельгийскому образцу и облагал налогом обычную деревенскую баню, показывает: для Петра это были два разных объекта государственной политики, а вовсе не две грани единого «водного» проекта.

И тем не менее в основании обоих явлений лежит один и тот же телесный факт, который русская банная культура осмысляла веками до всякой бальнеологии: контраст холода и тепла, погружения и жара, воспринимается организмом как нечто среднее между испытанием и удовольствием, и человек — что царь на бельгийских водах, что крестьянин в чёрной курной бане — снова и снова возвращается к этому контрасту не благодаря научной теории, а вопреки любым теориям, задолго до того, как для этого придумают убедительное медицинское обоснование. История Марциальных вод в этом смысле интересна не как перводоказательство пользы холодной воды — такое доказательство баня в русской деревне не требовала никогда, — а как редкий случай, когда государственный документ, подпись царя и результаты придворного консилиума врачей оказались зафиксированы рядом с практикой, которая существовала и без всякой документации.

Показательно и то, что именно баня, а не курорт, пережила своего царственного современника без всякого специального указа о восстановлении: пока Марциальные воды почти два с половиной века ждали своего второго открытия, деревенская банька в тех же олонецких лесах продолжала топиться по субботам без перерыва — просто потому, что не зависела ни от придворного медика, ни от казённого завода по соседству, ни от внимания очередного монарха к отцовскому наследию. Устойчивость обеих традиций к историческим потрясениям оказалась обратно пропорциональна их институциональной сложности — редкий случай, когда самое неприметное явление переживает самое представительное.