Лев Толстой: аскеза, гимнастика, купание в Ясной Поляне

Образ Льва Николаевича Толстого в массовом сознании прочно связан с кабинетным трудом: письменный стол, свеча, многолетняя работа над рукописью «Войны и мира», которую по подсчётам исследователей переписывали набело не менее восьми раз. Куда меньше на виду остаётся другой, физически деятельный Толстой — человек, до глубокой старости евший небольшими порциями, ежедневно упражнявшийся на гимнастических снарядах, выучившийся кататься на велосипеде в шестьдесят семь лет и не оставлявший верховой езды до самого последнего года жизни. Этот разрыв между литературным образом и физической биографией не случаен: Толстой сознательно выстраивал собственный телесный режим как часть более широкой этической программы — опрощения, отказа от роскоши и приближения к крестьянскому образу жизни, — и в этом смысле его гимнастика, вегетарианство и купание в яснополянских прудах были не бытовыми привычками, а продолжением тех же убеждений, что двигали его поздней публицистикой.

Источники, которыми располагает современная биографика Толстого, документируют разные стороны этой физической программы крайне неравномерно: о гимнастических снарядах и велосипеде сохранились подробные, датированные свидетельства детей и самого писателя; о вегетарианстве — целая полемическая литература, включая собственную статью Толстого; а вот о собственно купании — сравнительно немного, что само по себе интересный факт, заслуживающий отдельного разговора в конце статьи. Здесь мы постараемся реконструировать физическую сторону яснополянской жизни настолько точно, насколько позволяют источники, — не сглаживая разницу между плотно задокументированным и лишь предположительным.

В яснополянском доме, по свидетельству дочери Толстого Татьяны Львовны, было устроено настоящее домашнее спортивное оснащение: в комнате писателя висели кольца и трапеция, во дворе стоял турник, а в кабинете между двумя колоннами была вделана железная гимнастическая рейка. Занятия были не единоличным чудачеством, а семейной практикой: «Каждое утро он и мы упражнялись на ней. Делали мы и шведскую гимнастику, причём папа командовал: раз, два, три, четыре, пять…» — вспоминала Татьяна Львовна, описывая утренний ритуал, в котором отец выступал одновременно и участником, и инструктором.

Собственную систему упражнений Толстой сводил к нескольким простым правилам, которые сегодня узнаваемо совпадают с базовыми принципами современной физической культуры: прекращать занятие при первых признаках утомления, восстанавливать дыхание между подходами и наращивать нагрузку постепенно, а не рывками. В этих формулировках нет ничего революционного с точки зрения физиологии, но показателен сам факт, что писатель, известный прежде всего мыслью и словом, счёл нужным сформулировать для себя и своей семьи прикладной свод правил тренировки — практически методичку, а не свободную импровизацию.

Стоит отметить и то, что гимнастические занятия в яснополянском доме не были изолированной причудой хозяина усадьбы — к 1880–1890-м годам шведская гимнастика и снарядовые упражнения входили в моду среди образованных сословий по всей Европе, и Толстой в этом смысле не столько изобретал нечто уникальное, сколько внедрял в семейный обиход общеевропейское увлечение своего времени, придав ему при этом собственную, почти ритуальную дисциплину ежедневного повторения. Разница между модным лондонским или петербургским атлетическим клубом и яснополянским турником была не в наборе снарядов, а в том, что для Толстого гимнастика была частью цельной этической системы, а не самостоятельным развлечением.

В 1895 году, спустя несколько месяцев после смерти младшего сына Ивана, Толстой начал учиться езде на велосипеде — увлечение, которое в глазах многих современников плохо сочеталось с обликом семидесятилетнего к тому моменту почти старца, проповедовавшего опрощение и отказ от технических новшеств цивилизации. Толстой освоил английский велосипед марки Rover и брал уроки в московском Манеже; получению права свободно кататься по улицам предшествовало формальное разрешение городских властей, выданное после демонстрации навыков безопасной езды, — деталь, показывающая, что даже частное увлечение семидесятилетнего графа в 1890-е годы было вопросом, требовавшим административного оформления.

Сам Толстой относился к новому умению с иронией и некоторым самоосуждением, характерным для его дневниковых записей позднего периода. 25 апреля 1895 года он писал: «Очень странно, зачем меня тянет делать это. Евгений Иванович отговаривал меня и огорчился, что я езжу, а мне не совестно» — а в другой записи того же периода назвал catание «естественным идиотством», простительным разве что своей детской забавностью. Дочь Татьяна оставила и комический эпизод: во время уроков в Манеже отец раз за разом, несмотря на все попытки уклониться, врезался в другую начинающую велосипедистку — полную даму в шляпе с перьями, — что заставило его прийти к философскому наблюдению о странном притяжении к тому, чего сознательно пытаешься избежать.

Освоив технику, Толстой не ограничился манежными кругами: он катался по московским улицам, а позднее совершал велосипедные поездки из Ясной Поляны в Тулу — расстояние, заметное даже для тренированного велосипедиста, не говоря о начинающем преклонных лет. История с велосипедом хорошо иллюстрирует общий парадокс позднего Толстого: человек, идейно осуждавший технический прогресс и городскую роскошь, лично оставался любопытен к новым физическим возможностям, которые этот прогресс предоставлял, — противоречие, которое сам писатель осознавал и над которым иронизировал в дневнике не меньше, чем над прочими своими непоследовательностями.

Городки — русская игра с битой и деревянными чурками, требующая точного глазомера и сильного, но контролируемого броска, — занимали в этом перечне особое место как занятие, совмещавшее физическую нагрузку с азартом дружеского соревнования; в яснополянском кругу в неё играли и сам хозяин, и многочисленные гости усадьбы, включая молодых родственников и учеников толстовской школы. Лаун-теннис, сравнительно новая для России тех лет английская забава, также прижился в усадебном быту — ещё одно свидетельство того, что толстовское опрощение уживалось с живым интересом к современным ему формам физического досуга, а не сводилось к последовательному отказу от всего нового.

Список физических занятий позднего Толстого не исчерпывается гимнастикой и велосипедом: он играл в шахматы, городки и лаун-теннис, катался на коньках зимой и, по свидетельствам близких, продолжал ездить верхом практически до последнего года своей восьмидесятидвухлетней жизни — привычка, начатая в молодости и не оставленная даже тогда, когда большинство физических занятий давались ему со всё большим трудом. Верховая езда занимала в этом перечне особое место: для Толстого она была не спортом в узком смысле, а способом инспекции хозяйства, поездок к крестьянам и просто уединения — тем видом движения, который совмещал физическое усилие с его постоянной потребностью оставаться наедине с мыслями.

Опрощение Толстого редко встречало безусловное понимание в его собственной семье, и в первую очередь — у жены, Софьи Андреевны, которая на протяжении десятилетий вела всё практическое хозяйство усадьбы, воспитывала тринадцать детей и занималась изданием сочинений мужа. Крестьянская рубаха, отказ от гонораров за поздние произведения, демонстративный физический труд наравне с наёмными работниками воспринимались ею не как отвлечённая этика, а как решения, напрямую затрагивающие благосостояние большой семьи, — отсюда происходило известное и хорошо задокументированное многолетнее напряжение между супругами по вопросам собственности, авторских прав и образа жизни, которое биографы Толстого справедливо считают одним из центральных сюжетов последних десятилетий его жизни. Излагать этот конфликт как простое противостояние возвышенной этики и приземлённого быта было бы упрощением: Софья Андреевна отстаивала интересы двенадцати выживших детей в системе, где формальная собственность на землю и авторские права оставалась единственной их защитой, а Толстой настаивал на последовательности собственных убеждений вплоть до отказа от этой защиты.

Показательно, что физическая активность Толстого не была направлена исключительно на себя: он методично приучал к ней и собственных детей, и — в более широком смысле — читателей своих поздних педагогических и публицистических текстов, где крепкое, дисциплинированное тело рассматривалось как необходимое условие нравственной работы, а не как отдельная, самодостаточная ценность в духе позднейшего культа фитнеса. Эта связка тела и этики — редкая для русской литературной традиции XIX века, куда чаще изображавшей мыслящего героя телесно слабым или безразличным к физической стороне жизни, — делает толстовский пример особенно показательным на фоне эпохи.

Начиная с конца 1870-х годов Толстой переживает мировоззренческий перелом, который последователи и историки впоследствии назовут опрощением: убеждение, что каждый человек, независимо от происхождения и положения, обязан своим трудом добывать себе пропитание, в идеале — крестьянским трудом на земле. «Надеть лапти и пойти за плугом» — не просто метафора для Толстого этого периода, а буквальная практика: он лично пахал, косил вместе с крестьянами и настаивал на равной ценности физического труда для представителей любого сословия. Илья Репин запечатлел эту сторону яснополянской жизни в картине «Пахарь. Лев Николаевич Толстой на пашне» (1887) — работе, которая сама по себе стала визуальным манифестом позднего толстовства не в меньшей степени, чем публицистические статьи писателя.

Идеи опрощения вышли далеко за пределы личной практики самого Толстого: на их основе в 1880–1890-е годы по южной России, Украине и Кавказу возникали земледельческие общины толстовцев, участники которых отказывались от мяса, алкоголя, чая и кофе, донашивали простую, часто ветхую крестьянскую одежду и в наиболее радикальных случаях отказывались даже от личного жилья и обуви. Голод 1891–1892 годов, в организации помощи которому сам Толстой принял деятельное участие, ускорил приток новых сторонников в это движение. Далеко не все элементы толстовской аскезы выдержали проверку временем и здравым смыслом — сам Толстой позднее иронизировал над крайностями некоторых последователей, — но сама идея физического труда как обязательной, а не факультативной части достойной жизни осталась одним из наиболее цельных этических требований позднего Толстого.

Переход Толстого к вегетарианству, который он сам описывал как часть духовного перерождения 1880-х годов, был ускорен конкретным и физически тяжёлым эпизодом — посещением тульской бойни, которое он впоследствии подробно описал в статье «Первая ступень» (1891): «Я вошёл в помещение и остановился у двери… внизу текла кровь». Этот текст, написанный с натуралистической прямотой, редкой для публицистики того времени, стал одним из самых цитируемых манифестов раннего русского вегетарианского движения и оставался программным чтением для сторонников этичного питания далеко за пределами толстовского круга.

Реальная диета позднего Толстого была менее строгой, чем можно предположить по риторике его статей: он периодически ел рыбу, употреблял яйца в разных видах, молочные продукты, много овощей — спаржу, цветную капусту, грибы, картофель, — а также крупы, бобовые и сушёные фрукты. Первоначальную попытку перейти на строго веганский рацион он оставил из-за проблем с пищеварением, вернувшись к более умеренному вегетарианству. Софья Андреевна, которая вела для мужа отдельную от общесемейной кухню — один котёл супа для тех, кто ел мясо, другой для вегетарианской части стола, — в собственных дневниках нередко критиковала его пристрастие к солёным и квашеным грибам и фиксировала связанную с диетой потерю веса и перепады настроения. Вегетарианство разделили с отцом и дочери Толстого — Татьяна и Мария, что превратило личный этический выбор писателя в устойчивую семейную практику, а не изолированный эксперимент одного человека.

Реакция на «Первую ступень» и на личный пример Толстого не ограничилась восхищением: вегетарианское движение в России конца XIX века было маргинальным и нередко высмеиваемым явлением, а обращение самого известного писателя страны в его сторонники резко повысило видимость темы, породив как новых последователей, так и насмешливую полемику в консервативной прессе, считавшей отказ от мяса очередным барским чудачеством стареющего графа. Историческая ирония в том, что именно благодаря скептической и иронической реакции современников статья Толстого дошла до нас в контексте оживлённой публичной дискуссии, а не как одинокий трактат, — то есть противодействие идеям писателя парадоксальным образом помогло задокументировать их резонанс подробнее, чем задокументировало бы единодушное одобрение.

Ретроспективная оценка яснополянской диеты с точки зрения современной нутрициологии звучит менее восторженно, чем толстовская публицистика. Специалисты по питанию указывают на вероятный дефицит витамина B12 при столь ограниченном рационе — дефицит, способный влиять на состояние нервной системы, — а также на недостаточное для пожилого человека потребление белка; оба фактора могут иметь отношение к перепадам настроения и физической слабости, которые фиксировала в дневниках Софья Андреевна. Умер Толстой в 1910 году, в возрасте восьмидесяти двух лет, от воспаления лёгких, — причина смерти, прямой связи которой с диетой источники не устанавливают, но которая напоминает о необходимости отделять этическую убедительность толстовской аргументации от её строгой физиологической обоснованности. Методологически честный вывод здесь таков: Толстой был необычно, для своего возраста и эпохи, физически деятельным человеком, но его собственная диетическая теория была продуктом этики в куда большей степени, чем медицинского знания своего времени, — и это не упрёк, а просто уточнение природы его правоты.

Здесь необходима честная оговорка. В отличие от гимнастических снарядов, велосипеда или диеты, купание и водные практики Толстого документированы в доступных источниках заметно скупее — не потому, что их не было, а потому, что подобные бытовые детали реже попадали в мемуары и дневники, чем зрелищные эпизоды вроде столкновений на велосипеде или визита на бойню. Известно, что усадебный обиход яснополянской семьи включал купание наравне с верховой ездой и сбором грибов как рядовую летнюю активность; в собственных записях Толстого мимоходом упоминается хозяйственный обход «пчельника и купальни» — то есть купальня как отдельная постройка на территории усадьбы существовала и была частью привычного маршрута хозяйского осмотра владений. Через земли усадьбы протекает река Воронка, приток Упы, — и именно к этой реке, судя по косвенным свидетельствам о летнем быте усадьбы, тяготела яснополянская традиция купания.

Осторожность здесь важнее эффектной детали: там, где о гимнастике или велосипеде можно процитировать точную дневниковую запись с датой, о купании Толстого приходится говорить в терминах общего уклада, а не задокументированного распорядка дня. Это интересно само по себе — как иллюстрация того, что даже избыточно задокументированная биография такого масштаба, как толстовская, оставляет неравномерно освещённые зоны: то, что современникам казалось слишком обыденным, чтобы записывать, зачастую пропадает из письменных источников быстрее, чем то, что казалось необычным или комичным.

Контекст здесь важен: усадебное купание в реках и прудах было в XIX веке настолько всеобщей и само собой разумеющейся летней практикой русского поместного быта, что попадало в переписку и дневники по остаточному принципу — чаще как повод для описания пейзажа или компании, чем как самостоятельный предмет внимания. То же самое можно сказать о десятках других дворянских усадеб этого периода: подробные сведения сохраняются о необычном, статусном или конфликтном — визите знаменитого гостя, ссоре, охоте, — тогда как рутинное купание в жаркий июльский день фиксировалось документально в разы реже, чем оно совершалось в действительности. В этом смысле скупость источников о купании Толстого — не аномалия его конкретной биографии, а общее свойство усадебной документации эпохи, которое стоит иметь в виду при чтении любых мемуаров о дворянском быте XIX века.

Собранный материал позволяет разделить физическую биографию позднего Толстого на три неравные по степени достоверности группы. Первая — плотно задокументированные эпизоды с точными датами и цитатами: гимнастический инвентарь дома, обучение велосипеду в 1895 году, посещение бойни и статья «Первая ступень». Вторая — общеизвестные, но менее детализированные факты: верховая езда до старости, коньки, городки, шахматы — они подтверждены множеством независимых источников, но обычно без точных дат конкретных эпизодов. Третья — область, где источники откровенно скупы: подробности купания, точный распорядок водных процедур, конкретные даты конкретных заплывов. Популярные пересказы жизни Толстого нередко стирают эту границу, приписывая писателю детализированный «распорядок дня здорового образа жизни» там, где источники дают лишь общий контур привычек, — и задача добросовестного текста здесь не домысливать недостающие детали, а прямо обозначать, где заканчивается документ и начинается разумная реконструкция.

Физическая программа позднего Толстого — гимнастика, велосипед, верховая езда, вегетарианство, купание в яснополянских водах — не была фитнес-режимом в современном смысле слова: это была этическая практика, в которой дисциплина тела служила дисциплине духа, а простота обихода — способом снять избыточность между человеком и физическим трудом земли. В этом смысле яснополянская купальня, пусть и скупо задокументированная, встаёт в тот же ряд, что турник и плуг, — не роскошь, а часть неотделимого от толстовской этики телесного минимализма: холодная вода реки, а не тёплая ванна городского особняка, была органичной частью того же выбора в пользу простоты, что и крестьянская рубаха и лапти.

Показательно и то, что сама Ясная Поляна — усадьба, ставшая местом паломничества почитателей Толстого ещё при его жизни, — сегодня остаётся действующим музеем именно потому, что сохранила не парадный, а бытовой слой толстовской биографии: турник и кольца, гантели в спальне, пруд и мост через Воронку сохраняют смысл только вместе с пониманием того образа жизни, частью которого они были. Отделить это бытовое ядро от литературного наследия Толстого невозможно — и в этом, пожалуй, главный урок его физической биографии для любого разговора о теле, дисциплине и простоте: этика редко бывает по-настоящему прожита, если остаётся отвлечённой идеей, не подкреплённой ежедневным телесным усилием.

Русская банная традиция в целом строится на похожей интуиции — что вода, в отличие от многих других форм телесного ухода, не признаёт сословных различий и роскоши: что в холодной реке, что в жаркой бане тело человека остаётся равным самому себе, независимо от того, граф это или крестьянин. Толстой, всю жизнь искавший форму физической практики, которая была бы одновременно дисциплиной и правдой, в этом смысле интуитивно двигался в ту же сторону, что и многовековая банная культура его страны, — к идее тела как честного, не украшенного статусом инструмента, а не декоративного приложения к общественному положению.